ХМЛ-Стоп, CML-Stop

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ХМЛ-Стоп, CML-Stop » Наши хобби » ДЛЯ ДУШИ...


ДЛЯ ДУШИ...

Сообщений 511 страница 540 из 582

1

По просьбе форумчан новая тема - "ДЛЯ ДУШИ..."

http://uploads.ru/i/f/0/C/f0COx.jpg

Теги: творчество,стихи,афоризмы,пословицы,поговорки,Творчество незаурядных

0

511

Matador leo, что-то у тебя с настроением... и да... вдохновения нет(((

0

512

Мечтать! Летать! И думать о прекрасном!
Во сне касаться звезд и облаков!
И верить в то, что это не напрасно,
Что в жизни нашей будет все легко!
Надеяться на Чудо, верить в Сказку!
Любить друг друга и тепло дарить!
И жить ... по-настоящему... Без маски...
Смеяться... Плакать... И Судьбу творить!
Дарить друг другу радость и улыбку,
От счастья плакать, от любви сгорать!
И не бояться совершить ошибку...
Весь опыт жизни в Мудрость превращать!
Не думать о плохом, не жить вчерашним,
Не злиться на Судьбу, когда идет не в масть...
И признаваться в чувствах, быть немного грешным...
И  НАСЛАЖДАТЬСЯ  ЭТОЙ  ЖИЗНЬЮ ВСЛАСТЬ!!! (c)

0

513

Как сложно замечать те чудеса,
Которые вокруг у нас творятся.
Нам счастье посылают небеса,
Которыми должны мы восхищаться.
     
Но мы не видим сказочных чудес,
Ну а простых - совсем не замечаем.
Они вершатся без конца, процесс
Их появленья ход не замедляет.
     
А мы бежим куда-то в суете,
И наблюдать не можем за процессом.
Мы словно воду носим в решете,
И подбираем чудо с большим весом.
     
Нельзя избрать не видя ничего,
Давно пора нам просто оглянуться.
Так хочется увидеть волшебство,
От суеты размеренной проснуться.
     
Мы оторвем листок календаря,
Наш день прошел обычно и сурово.
Вновь проскользнули рядом чудеса,
Мы в них искали перемен, обнову.

Давайте просто будем наблюдать,
За тем, что рядом с нами происходит.
И небо не устанет удивлять
Нас чудесами при любой погоде. (c)

0

514

В песка белоснежнейших крохах
Ногами оставлю печать.
Когда-то мне было так плохо,
Что даже хотелось кричать!

Как чайки кричат у причала,
Как стонет при шторме волна...
Хотелось, но я промолчала,
Ведь грусть никому не нужна...

Вот этого моря кусочек
Мне хочется в сердце хранить!
Сегодня я счастлива очень,
Но я не хочу говорить...

О том, что моря по колено,
И горы мне с ним по плечу...
Ведь все под луной этой тленно,
Поэтому, я промолчу

Касаюсь ресницами моря,
Топлю в синеве его взгляд.
Чем громче и счастье и горе,
Тем тише о них говорят...

Юлия Олефир

0

515

...Как здорово, что мы с тобой друзья.
Друзья, а значит, не чужие.
А значит то, что мы: и ты, и я –
Хоть что-то значим друг для друга в этом мире.
И иногда мы думаем о нас,
И даже мысли наши рядом где-то,
А иногда, да впрочем, всякий раз
Мы никому не говорим об этом.
Как будто это маленький секрет
Лишь только двух друзей. Лишь только твой и мой.
Нам до других секретов дела нет.
Как здорово, что мы друзья с тобой! (с)

+1

516

Привет... Я очень рад...
Не знаю, что сказать...
Как будто это в первый раз...
Ты выглядишь ... на пять!...

Я... это... тут хотел...
Ах да ...цветы... они тебе...
Забыл, ну это... аж... вспотел,
Пойдём, наверное, в кафе?...

Так вот... что я хотел сказать...
Ты - так красива... так близка...
Слова так трудно подобрать...
А, кстати, как дела?

Ну да, не то хотел спросить,
Ну вообщем нравишься ты мне,
И... я не знаю, как мне быть...
Не знаю, нравлюсь ли тебе?

Наверно, я - совсем дурак,
И зря сюда тебя привёл,
Всё пошло совсем не так...
Какой же всё-тки я осёл...

Давай по чаю может быть?
Меня он точно успокоит...
Или вина тебе налить?
Да... пустяки не стóит...

Давай же выпьем за тебя?
Такую можно вечно ждать!
Зачем привёл тебя сюда?
Хочу тебя поцеловать!

Ну да... не здесь... а всё же можно?
Опять, наверно, я не то сказал...
Какой-то я неосторожный...
Забудь... я вообщем тут всё написал...

Стихи тебе... сейчас бы их не вспомнил,
Я думал здесь тебе прочту...
Ты встала, я тебя обидел словно?
А..М-м... ух... и я тебя люблю!...

0

517

Как жаль, что нет сейчас карет,
Их заменили нам машины
И рыцарских  турниров нет,
Исчезли шпаги, кринолины.
Романтик - вымерший  типаж,
Наверно был он в прошлом веке
Исчез как вид, какой пассаж.
Ищи в  стихах, в библиотеке.
Увы, прошли те времена
И "донкихотов" нет в  помине,
А дама сердца холодна,
Гоняет лихо на машине.
Исчезло "Вы" и  поцелуй
Руки прекрасной , тонкой, нежной.
И вальс летящий и безбрежный
Не  моден , как ты ни тоскуй
Но нежность это не мираж,
Не призрак среди серых  буден.
Пусть говорят, что это блажь,
В любовь и нежность верить буду! (с)

0

518

Как жаль мне, что канули в Лету,
Те сказочные времена,
Когда населяли планету
Мифические существа,

Когда кропотливые гномы,
Стяжали богатство трудом,
Когда огнедышащим смерчем
Над городом вился дракон.

Как жаль, что давно Ланцелота
Доспехи в музее стоят,
А камни в загадочных рунах
Замшелые, тихо лежат.

Как жаль, что в Москве многолюдной,
Где с пивом гуляют «герои» одни,
Для подвига место так трудно,
Почти невозможно найти.

Но только поверь мне, готов я
В колхозе, забытом людьми,
Драконов табун по секрету
От местных властей развести,

А позже сразиться в ужасной,
Кипящей огнем кутерьме,
Со всей этой сворой драконов,
Себя не жалея в войне.

И посвятить этот подвиг
Волшебнейшей на Земле,
Так нежно виртуально любимой,
Прекраснейшей Даме – тебе. (С)

0

519

Я прихожу незваная, чужая...
Тихонько сяду с краю у огня.
Я, правда, Вам ничем не помешаю!
Лишь только отогреюсь - нет меня.
Не бойтесь, я не стану лезть к Вам в душу -
я и в свою - не каждого пущу.
Могу сказать, могу и Вас послушать -
я тоже в жизни многому учусь...
Зачем пришла? Да так, тепло манило.
Не Ваше, нет! Тепло костра в ночи.
Нет, я не Вас искала - компас сбило,
банальнейшая в жизни из причин.
Ну, понимаете, железо есть железо -
любая техника ржавеет и сбоит...
И если посмотреть на это трезво,
то и меня привел сюда магнит.
Ах, да, Вы правы - притяженье душ бывает.
Но это в сказках. Быль? Не верю, нет!
Благодарю, я отогрелась! Таю...
И мне - пора: за окнами рассвет! (c)

0

520

А женщина тихо молилась,
Чтоб горя ни с кем не случилось:
Ни с дочкой, ни с зятем, ни с внуком,
Ни с матерью и ни с подругой;

Ни с мужем в далёкой дороге,
Ни с сыном, что жил на Востоке;
С сестрой и племянником тоже,
С отцом... Да храни же их, Боже!

Затем помолилась о разном:
О жизни достойной, прекрасной,
О дружбе, о мире желанном,
О счастье в труде неустанном;

О детях чужих и подростках,
Что ищут с бедой перекрёстки.
О всех она Бога молила
А, вот, о себе позабыла.

Да что ей от жизни-то нужно? -
Ведь общему счастью послушно
Её, чисто женское, счастье -
Источник добра и участья!

Деева Людмила

0

521

Хороший муж - не сказка,
Он в каждом доме есть.
Он просто любит ласку
И что-нибудь поесть.
Ему не много нужно:
Отдельный уголок,
Простой и сытный ужин,
Любимую под бок.

Хороший муж - не чудо,
Обычный он мужик.
Не моет он посуду,
Но с ним надежно жить.
Детишки не обуза -
Приятна папы роль,
Жена - любовь и муза,
Коль муж в семье король.

Хороший муж - не шутка,
Не в дальних он краях.
Но спрятан почему-то
В заботах и делах.
Он будет обнаружен,
Открой лишь в сердце дверь.
Ты просто будь за мужем,
Ты просто в мужа верь! (С)

Отредактировано Matador leo (2017-02-17 16:05:05)

0

522

Анна Ахматова

Я научилась просто, мудро жить,
Смотреть на небо и молиться Богу,
И долго перед вечером бродить,
Чтоб утомить ненужную тревогу.

Когда шуршат в овраге лопухи
И никнет гроздь рябины желто-красной,
Слагаю я веселые стихи
О жизни тленной, тленной и прекрасной.

Я возвращаюсь. Лижет мне ладонь
Пушистый кот, мурлыкает умильней,
И яркий загорается огонь
На башенке озерной лесопильни.

Лишь изредка прорезывает тишь
Крик аиста, слетевшего на крышу.
И если в дверь мою ты постучишь,
Мне кажется, я даже не услышу.

0

523

Знай, у каждого разное «больно»,
Знай, у каждого разное «страшно».
Не суди со своей колокольни
Неизвестно сколько этажной.
Не очерчивай взглядом границы,
Не придумывай мозгом пределы.
Что тебе в страшном сне не приснится,
Для кого-то – обычное дело.
Знай, у каждого разное «надо»,
Знай, у каждого разное «сложно». Впрочем, и представление ада
Обобщить и сравнить невозможно.
Знай, что правда бывает другая,
А не та, что приносят на блюде.
Присмотрись к тем, чьи судьбы пугают,
Это – самые сильные люди.

Златенция Золотова

0

524

Марина Цветаева

Рас-стояние: вёрсты, мили…
Нас рас-ставили, рас-садили,
Чтобы тихо себя вели
По двум разным концам земли.
Рас-стояние: вёрсты, дали…
Нас расклеили, распаяли,
В две руки развели, распяв,
И не знали, что это — сплав
Вдохновений и сухожилий…
Не рассо́рили — рассори́ли,
Расслоили…
Стена да ров.
Расселили нас, как орлов-
Заговорщиков: вёрсты, дали…
Не расстроили — растеряли.
По трущобам земных широт
Рассовали нас, как сирот.
Который уж, ну который — март?!
Разбили нас — как колоду карт!

24 марта 1925

0

525

Я, словно бабочка к огню,
Стремилась так неодолимо
В любовь, в волшебную страну,
Где назовут меня любимой.
Где бесподобен день любой,
Где не страшилась я б ненастья.
Прекрасная страна - любовь,
Ведь только в ней бывает счастье.
Пришли иные времена,
Тебя то нет, то лжешь, не морщась.
Я поняла, любовь - страна,
Где каждый человек - притворщик.
Моя беда, а не вина,
Что я - наивности образчик.
Любовь - обманная страна,
И каждый житель в ней - обманщик.
Зачем я плачу пред тобой,
И улыбаюсь так некстати.
Неверная страна - любовь,
Там каждый человек - предатель.
Но снова прорастет трава
Сквозь все преграды и напасти.
Любовь - весенняя страна,
Ведь только в ней бывает счастье.

Эльдар Рязанов

0

526

Я видел пьяниц с мудрыми глазами
И падших женщин с ликом чистоты.
Я знаю сильных, что взахлёб рыдали
И слабых, что несут кресты.

Не осуждай за то, в чём не уверен;
Не обещай, если решил солгать.
Не проверяй, когда уже доверил!
И не дари, планируя отнять.

Молись тогда, когда реально веришь;
Живи лишь с тем, кого ты любишь сам.
Гони прочь тех, кого ты ненавидишь;
И доверяй глазам, а не пустым словам. (с)

0

527

Хороших, добрых, чаще предают.​
Они, порой, наивны, словно дети.
С проблемами своими к ним идут,
Чем смогут, Вам помогут люди эти.

Для них, добро творить - порыв души
И жить они иначе не умеют.
Хоть их поступки очень хороши,
Но иногда о них они жалеют.

И часто за добро им платят злом,
Тем самым очень сильно обижают.
Но эти люди всё равно потом
Теплом души делиться продолжают.

"Добра не делай, не получишь зла"
Мне доводилось слушать не однажды.
Пословица, отнюдь, не весела
И добрый далеко у нас не каждый.

Они любого могут оправдать,
Простить его и подарить надежду,
И добротой уроки преподать
Завистникам, нахалам и невеждам.

Их кто - то дураками назовёт,
А кто - то будет ими восхищаться.
Но знайте, что Вам очень повезёт,
Если с людьми такими повстречаться...(с)

0

528

В корзинке маленькой сидели два котенка,
Их продавал хозяин молодой,
Который сам не так давно завел ребенка…
(А у ребенка аллергия… на котов).

Котенок первый очень яркий и пушистый,
Он привлекал людей своей красой.
Ну а второй… весь вялый, неказистый
И шерсти не имел как таковой.

И вот к ним подошла одна девчонка,
В нарядном платье и с большим бантом.
«За сколько продадите мне котенка?»
«Да хоть за сколько… хоть рублей за 100!»

«Ну хорошо, возьму я вот такого» -
И указала ручкою того,
Что был пушистее. «А что же не другого?»
«Вы что, он некрасив, зачем мне он?»

«Возьмите, ну возьмите хоть бесплатно!
Они же друг без друга никуда!»
«Зачем в моей квартире безобразье?!
Вот 100 рублей. Мне одного кота».

И наглая красавица-девчушка,
Взяв дивного котеночка с собой,
Ушла, не пожелавши даже слушать,
Что и второму тоже нужен дом…

Уж вечерело и давно смеркалось.
Людей все меньше попадалось им.
Луна все ярче в небе проявлялась,
И грусть окутывала город, словно дым.

«Ну что, малыш? Что делать мне с тобою?
Уж извини, ко мне уже нельзя…
Сыночек мой дышать уже не может,
Когда ты рядом… извини, прощай…»

Произнеся это, хозяин, чуть не плача,
Оставил бедного котенка одного.
Вот здесь, в ночи, где так темно, опасно,
В корзинке, возле дома своего…

И вот теперь один сидел котенок.
Один, совсем один, во тьме ночной.
Он был еще совсем-совсем ребенок!
Не понимал он жизни таковой…

Ну почему вот здесь, вот в этом мире
Важна не доброта, а красота?..
Ну почему та девочка в квартиру
Его вместе с братишкой не взяла?..

«Я был бы добр, смышлен, и был бы счастлив,
Если б любовь мне подарил хоть кто-нибудь…
Я ведь живой, я существо! Мне очень страшно
Быть одному совсем в чужом совсем краю…

Что сделал я? Что сделал я плохого?
Не виноват я, что родился тут
Котом невзрачным… Боже, как мне больно…
Пусть поскорей часы мои пройдут…

Вот если бы родился я не кошкой,
А ангельски-прекрасным мотыльком,
То мной бы восхищались даже мошки!
Меня бы уважали все кругом…

Но ведь душа, душа одна и та же!
Она невинна, жизнью вся полна!
Но оболочка внешняя решает,
Кем будешь ты, на что судьба сильна…»

Так размышлял котеночек несчастный.
Он чуть не плакал… Как жесток наш мир!
Но вдруг… в корзинке увидал бедняжку
Прохожий, грустной жизни пассажир…

«Привет, малыш! Тебе здесь одиноко?..
Мне тоже, знаешь, очень нелегко…
Пошли со мной? Ну если хочешь… хочешь?
Мы вместе с грустью справимся с тобой».

Котеночек мяукнул, оживился.
«Да, я пойду!» - хотел он прокричать.
Хозяин новый взял на ручки животинку,
Отправились они, куда глаза глядят…

Как хорошо, что все же в этом мире
Не только зло с предвзятостью живет.
Здесь есть любовь, сочувствие, и в жизни
Такой всецело счастье расцветет! http://cml.0pk.ru/uploads/000f/82/e7/164-3.gif 

24.07.2012 (Санникова Дарья)

0

529

Благодарность.
Мы очень много теряем денег
На глупость собственных идей
И очень много к сожалению
Теряем много искренних людей.

Мы очень много теряем время
На пустоту напрасного пути,
На выводы ума и сожаления,
Что по-другому не смогли пойти.

А ведь прислушаться бы к сердцу,
К тому, что голос говорит внутри.
Можно оставить открытой дверцу
И дать возможность всегда войти.

Тому, кто всегда рядом с нами
Нуждается о нас в большой заботе,
В молитве отпустить врагов с долгами
И приступить к новой, большой работе.

Таких людей мало назвать друзьями.
Поделятся последним, все отдадут.
И будут радоваться вместе с нами,
Нашедшим счастье в доме и приют.

Я очень благодарна Богу,
Возможность давшему понять
Чувство благодарности, подмогу
В страхе последнее потерять.

Теперь я радуюсь своей потере,
Отжившее нельзя спасти.
Теперь я очень твердо верю,
Что можно НОВОЕ найти.

Автор Галина  Явор, моя подруга,
больна болезнью Паркинсона(((

0

530

Пока мы живы, можно все исправить,
Все осознать, раскаяться, простить.
Врагам не мстить, любимым не лукавить,
Друзей, что оттолкнули, возвратить.

Пока мы живы, можно оглянуться,
Увидеть путь, с которого сошли.
От страшных снов очнувшись, оттолкнуться
От пропасти, к которой подошли.

Пока мы живы... Многие ль сумели
Остановить любимых, что ушли?
Мы их простить при жизни не успели,
И попросить прощенья не смогли...

Когда они уходят в тишину,
Туда, откуда точно нет возврата,
Порой хватает нескольких минут
Понять — о боже! — как мы виноваты!

И фото — черно-белое кино.
Усталые глаза — знакомым взглядом.
Они уже простили нас давно
За то, что слишком редко были рядом,

За незвонки, невстречи, нетепло.
Не лица перед нами — просто тени...
А сколько было сказано не то,
И не о том, и фразами не теми.

Тугая боль — вины последний штрих —
Скребет, изводит холодом по коже.
За все, что мы не сделали для них,
Они прощают. Мы себя — не можем...

Эдуард Асадов

0

531

К Всемирному дню  писателя. Сложно  ответить на вопрос о  любимом писателе. Но на протяжении  многих лет  самым проникновенным прзаиком советской (русской) литературы  для меня остаётся Константин  Паустовский. В студенческие годы  я даже собрала 40 кг макулатуры  на 2х томник Паустовского. Мои ровесники, может, помнят"литературу на  макулатуру " До сих пор синий и коричневый тома стоят у меня на полке... Когда  знаменитая  Марлен Дитрих приехала в Советский Союз, то на вопрос, что она  хотела  бы увидеть:Кремль, Большой театр, она ответила :Писателя Константина Паустовского. Когда Паустовский(уже тяжело  больной) поднялся на сцену, то Марлен Дитрих  встала перед ним на колени и начала целовать ему руки. Так великая актриса благодарила замечательного  писателя за рассказ "Телеграмма", который она прочитала в Германии в немецком переводе.               ТЕЛЕГРАММА. КОНСТАНТИН ПАУСТОВСКИЙ.                                                                     





Телеграмма

Октябрь был на редкость холодный, ненастный. Тесовые крыши почернели.

Спутанная трава в саду полегла, и все доцветал и никак не мог доцвесть и осыпаться один только маленький подсолнечник у забора.

Над лугами тащились из-за реки, цеплялись за облетевшие ветлы рыхлые тучи. Из них назойливо сыпался дождь.

По дорогам уже нельзя было ни пройти, ни проехать, и пастухи перестали гонять в луга стадо.

Пастуший рожок затих до весны. Катерине Петровне стало еще труднее вставать по утрам и видеть все то же: комнаты, где застоялся горький запах нетопленных печей, пыльный «Вестник Европы», пожелтевшие чашки на столе, давно не чищенный самовар и картины на стенах. Может быть, в комнатах было слишком сумрачно, а в глазах Катерины Петровны уже появилась темная вода, или, может быть, картины потускнели от времени, но на них ничего нельзя было разобрать. Катерина Петровна только по памяти знала, что вот эта – портрет ее отца, а вот эта – маленькая, в золотой раме – подарок Крамского, эскиз к его «Неизвестной». Катерина Петровна доживала свой век в старом доме, построенном ее отцом – известным художником.

В старости художник вернулся из Петербурга в свое родное село, жил на покое и занимался садом. Писать он уже не мог: дрожала рука, да и зрение ослабло, часто болели глаза.

Дом был, как говорила Катерина Петровна, «мемориальный». Он находился под охраной областного музея. Но что будет с этим домом, когда умрет она, последняя его обитательница, Катерина Петровна не знала. А в селе – называлось оно Заборье – никого не было, с кем бы можно было поговорить о картинах, о петербургской жизни, о том лете, когда Катерина Петровна жила с отцом в Париже и видела похороны Виктора Гюго.

Не расскажешь же об этом Манюшке, дочери соседа, колхозного сапожника, – девчонке, прибегавшей каждый день, чтобы принести воды из колодца, подмести полы, поставить самовар.

Катерина Петровна дарила Манюшке за услуги сморщенные перчатки, страусовые перья, стеклярусную черную шляпу.

– На что это мне? – хрипло спрашивала Манюшка и шмыгала носом. – Тряпичница я, что ли?

– А ты продай, милая, – шептала Катерина Петровна. Вот уже год, как она ослабела и не могла говорить громко. – Ты продай.

– Сдам в утиль, – решала Манюшка, забирала все и уходила.

Изредка заходил сторож при пожарном сарае – Тихон, тощий, рыжий. Он еще помнил, как отец Катерины Петровны приезжал из Петербурга, строил дом, заводил усадьбу.

Тихон был тогда мальчишкой, но почтение к старому художнику сберег на всю жизнь. Глядя на его картины, он громко вздыхал:

– Работа натуральная!

Тихон хлопотал часто без толку, от жалости, но все же помогал по хозяйству: рубил в саду засохшие деревья, пилил их, колол на дрова. И каждый раз, уходя, останавливался в дверях и спрашивал:

– Не слышно, Катерина Петровна, Настя пишет чего или нет?

Катерина Петровна молчала, сидя на диване – сгорбленная, маленькая, – и всё перебирала какие-то бумажки в рыжем кожаном ридикюле. Тихон долго сморкался, топтался у порога.

– Ну что ж, – говорил он, не дождавшись ответа. – Я, пожалуй, пойду, Катерина Петровна.

– Иди, Тиша, – шептала Катерина Петровна. – Иди, бог с тобой!

Он выходил, осторожно прикрыв дверь, а Катерина Петровна начинала тихонько плакать. Ветер свистел за окнами в голых ветвях, сбивал последние листья. Керосиновый ночник вздрагивал на столе. Он был, казалось, единственным живым существом в покинутом доме, – без этого слабого огня Катерина Петровна и не знала бы, как дожить до утра.

Ночи были уже долгие, тяжелые, как бессонница. Рассвет все больше медлил, все запаздывал и нехотя сочился в немытые окна, где между рам еще с прошлого года лежали поверх ваты когда-то желтые осенние, а теперь истлевшие и черные листья.

Настя, дочь Катерины Петровны и единственный родной человек, жила далеко, в Ленинграде. Последний раз она приезжала три года назад.

Катерина Петровна знала, что Насте теперь не до нее, старухи. У них, у молодых, свои дела, свои непонятные интересы, свое счастье. Лучше не мешать. Поэтому Катерина Петровна очень редко писала Насте, но думала о ней все дни, сидя на краешке продавленного дивана так тихо, что мышь, обманутая тишиной, выбегала из-за печки, становилась на задние лапки и долго, поводя носом, нюхала застоявшийся воздух.

Писем от Насти тоже не было, но раз в два-три месяца веселый молодой почтарь Василий приносил Катерине Петровне перевод на двести рублей. Он осторожно придерживал Катерину Петровну за руку, когда она расписывалась, чтобы не расписалась там, где не надо.

Василий уходил, а Катерина Петровна сидела, растерянная, с деньгами в руках. Потом она надевала очки и перечитывала несколько слов на почтовом переводе. Слова были все одни и те же: столько дел, что нет времени не то что приехать, а даже написать настоящее письмо.

Катерина Петровна осторожно перебирала пухлые бумажки. От старости она забывала, что деньги эти вовсе не те, какие были в руках у Насти, и ей казалось, что от денег пахнет Настиными духами.

Как-то, в конце октября, ночью, кто-то долго стучал в заколоченную уже несколько лет калитку в глубине сада.

Катерина Петровна забеспокоилась, долго обвязывала голову теплым платком, надела старый салоп, впервые за этот год вышла из дому. Шла она медленно, ощупью. От холодного воздуха разболелась голова. Позабытые звезды пронзительно смотрели на землю. Палые листья мешали идти.

Около калитки Катерина Петровна тихо спросила:

– Кто стучит?

Но за забором никто не ответил.

– Должно быть, почудилось, – сказала Катерина Петровна и побрела назад.

Она задохнулась, остановилась у старого дерева, взялась рукой за холодную, мокрую ветку и узнала: это был клен. Его она посадила давно, еще девушкой-хохотушкой, а сейчас он стоял облетевший, озябший, ему некуда было уйти от этой бесприютной, ветреной ночи.

Катерина Петровна пожалела клен, потрогала шершавый ствол, побрела в дом и в ту же ночь написала Насте письмо.

«Ненаглядная моя, – писала Катерина Петровна. – Зиму эту я не переживу. Приезжай хоть на день. Дай поглядеть на тебя, подержать твои руки. Стара я стала и слаба до того, что тяжело мне не то что ходить, а даже сидеть и лежать, – смерть забыла ко мне дорогу. Сад сохнет – совсем уж не тот, – да я его и не вижу. Нынче осень плохая. Так тяжело; вся жизнь, кажется, не была такая длинная, как одна эта осень».

Манюшка, шмыгая носом, отнесла это письмо на почту, долго засовывала его в почтовый ящик и заглядывала внутрь, – что там? Но внутри ничего не было видно – одна жестяная пустота.

Настя работала секретарем в Союзе художников. Работ«было много, Устройство выставок, конкурсов – все это проходило через ее руки.

Письмо от Катерины Петровны Настя получила на службе. Она спрятала его в сумочку, не читая, – решила прочесть после работы. Письма Катерины Петровны вызывали у Насти вздох облегчения: раз мать пишет – значит, жива. Но вместе с тем от них начиналось глухое беспокойство, будто каждое письмо было безмолвным укором.

После работы Насте надо было пойти в мастерскую молодого скульптора Тимофеева, посмотреть, как он живет, чтобы доложить об этом правлению Союза. Тимофеев жаловался на холод в мастерской и вообще на то, что его затирают и не дают развернуться.

На одной из площадок Настя достала зеркальце, напудрилась и усмехнулась, – сейчас она нравилась самой себе. Художники звали ее Сольвейг за русые волосы и большие холодные глаза.

Открыл сам Тимофеев – маленький, решительный, злой. Он был в пальто. Шею он замотал огромным шарфом, а на его ногах Настя заметила дамские фетровые боты.

– Не раздевайтесь, – буркнул Тимофеев. – А то замерзнете. Прошу!

Он провел Настю по темному коридору, поднялся вверх на несколько ступеней и открыл узкую дверь в мастерскую.

Из мастерской пахнуло чадом. На полу около бочки с мокрой глиной горела керосинка. На станках стояли скульптуры, закрытые сырыми тряпками. За широким окном косо летел снег, заносил туманом Неву, таял в ее темной воде. Ветер посвистывал в рамках и шевелил на полу старые газеты.

– Боже мой, какой холод! – сказала Настя, и ей показалось, что в мастерской еще холоднее от белых мраморных барельефов, в беспорядке развешанных по стенам.

– Вот, полюбуйтесь! – сказал Тимофеев, пододвигая Насте испачканное глиной кресло. – Непонятно, как я еще не издох в этой берлоге. А у Першина в мастерской от калориферов дует теплом, как из Сахары.

– Вы не любите Першина? – осторожно спросила Настя.

– Выскочка! – сердито сказал Тимофеев. – Ремесленник! У его фигур не плечи, а вешалки для пальто. Его колхозница – каменная баба в подоткнутом фартуке. Его рабочий похож на неандертальского человека. Лепит деревянной лопатой. А хитер, милая моя, хитер, как кардинал!

– Покажите мне вашего Гоголя, – попросила Настя, чтобы переменить разговор.

– Перейдите! – угрюмо приказал скульптор. – Да нет, не туда! Вон в тот угол. Так!

Он снял с одной из фигур мокрые тряпки, придирчиво осмотрел ее со всех сторон, присел на корточки около керосинки, грея руки, и сказал:

– Ну вот он, Николай Васильевич! Теперь прошу!

Настя вздрогнула. Насмешливо, зная ее насквозь, смотрел на нее остроносый сутулый человек. Настя видела, как на его виске бьется тонкая склеротическая жилка.

«А письмо-то в сумочке нераспечатанное, – казалось, говорили сверлящие гоголевские глаза. – Эх ты, сорока!»

– Ну что? – опросил Тимофеев. – Серьезный дядя, да?

– Замечательно! – с трудом ответила Настя. – Это действительно превосходно.

Тимофеев горько засмеялся.

– Превосходно, – повторил он. – Все говорят: превосходно. И Першин, и Матьящ, и всякие знатоки из всяких комитетов. А толку что? Здесь – превосходно, а там, где решается моя судьба как скульптора, там тот же Першин только неопределенно хмыкнет – и готово. А Першин хмыкнул – значит, конец!… Ночи не спишь! – крикнул Тимофеев и забегал по мастерской, топая ботами. – Ревматизм в руках от мокрой глины. Три года читаешь каждое слово о Гоголе. Свиные рыла снятся!

Тимофеев поднял со стола груду книг, потряс ими в воздухе и с силой швырнул обратно. Со стола полетела гипсовая пыль.

– Это все о Гоголе! – сказал он и вдруг успокоился. – Что? Я, кажется, вас напугал? Простите, милая, но, ей-богу, я готов драться.

– Ну что ж, будем драться вместе, – сказал Настя и встала.

Тимофеев крепко пожал ей руку, и она ушла с твердым решением вырвать во что бы то ни стало этого талантливого человека из безвестности.

Настя вернулась в Союз художников, прошла к председателю и долго говорила с ним, горячилась, доказывала, что нужно сейчас же устроить выставку работ Тимофеева. Председатель постукивал карандашом по столу, что-то долго прикидывал и в конце концов согласился.

Настя вернулась домой, в свою старинную комнату на Мойке, с лепным золоченым потолком, и только там прочла письмо Катерины Петровны.

– Куда там сейчас ехать! – сказала она и встала, – Разве отсюда вырвешься!

Она подумала о переполненных поездах, пересадке на узкоколейку, тряской телеге, засохшем саде, неизбежных материнских слезах, о тягучей, ничем не скрашенной скуке сельских дней – и положила письмо в ящик письменного стола.

Две недели Настя возилась с устройством выставки Тимофеева.

Несколько раз за это время она ссорилась и мирилась с неуживчивым скульптором. Тимофеев отправлял на выставку свои работы с таким видом, будто обрекал их на уничтожение.

– Ни черта у вас не получится, дорогая моя, – со злорадством говорил он Насте, будто она устраивала не его, а свою выставку. – Зря я только трачу время, честное слово.

Настя сначала приходила в отчаяние и обижалась, пока не поняла, что все эти капризы от уязвленной гордости, что они наигранны и в глубине души Тимофеев очень рад своей будущей выставке.

Выставка открылась вечером. Тимофеев злился и говорил, что нельзя смотреть скульптуру при электричестве.

– Мертвый свет! – ворчал он. – Убийственная скука! Керосин и то лучше.

– Какой же свет вам нужен, невозможный вы тип? – вспылила Настя.

– Свечи нужны! Свечи! – страдальчески закричал Тимофеев. – Как же можно Гоголя ставить под электрическую лампу. Абсурд!

Нa открытии были скульпторы, художники. Непосвященный, услышав разговоры скульпторов, не всегда мог бы догадаться, хвалят ли они работы Тимофеева или ругают. Но Тимофеев понимал, что выставка удалась.

Седой вспыльчивый художник подошел к Насте и похлопал ее по руке:

– Благодарю. Слышал, что это вы извлекли Тимофеева на свет божий. Прекрасно сделали. А то у нас, знаете ли, много болтающих о внимании к художнику, о заботе и чуткости, а как дойдет до дела, так натыкаешься на пустые глаза. Еще раз благодарю!

Началось обсуждение. Говорили много, хвалили, горячились, и мысль, брошенная старым художником о внимании к человеку, к молодому незаслуженно забытому скульптору, повторялась в каждой речи.

Тимофеев сидел нахохлившись, рассматривал паркет, но все же искоса поглядывал на выступающих, не зная, можно ли им верить или пока еще рано.

В дверях появилась курьерша из Союза – добрая и бестолковая Даша. Она делала Насте какие-то знаки. Настя подошла к ней, и Даша, ухмыляясь, подала ей телеграмму.

Настя вернулась на свое место, незаметно вскрыла телеграмму, прочла и ничего не поняла:

«Катя помирает. Тихон».

«Какая Катя? – растерянно подумала Настя. – Какой Тихон? Должно бить, это не мне».

Она посмотрела на адрес: нет, телеграмма была ей. Тогда только она заметила тонкие печатные буквы на бумажной ленте: «Заборье».

Настя скомкала телеграмму и нахмурилась. Выступал Перший.

– В наши дни, – говорил он, покачиваясь и придерживая очки, – забота о человеке становится той прекрасной реальностью, которая помогает нам расти и работать. Я счастлив отметить в нашей среде, в среде скульпторов и художников, проявление этой заботы. Я говорю о выставке работ товарища Тимофеева. Этой выставкой мы целиком обязаны – да не в обиду будет сказано нашему руководству – одной из рядовых сотрудниц Союза, нашей милой Анастасии Семеновне.

Перший поклонился Насте, и все зааплодировали. Аплодировали долго. Настя смутилась до слез.

Кто-то тронул ее сзади за руку. Это был старый вспыльчивый художник.

– Что? – спросил он шепотом и показал глазами на скомканную в руке Насти телеграмму. – Ничего неприятного?

– Нет, – ответила Настя. – Это так… От одной знакомой…

– Ага! – пробормотал старик и снова стал слушать Першина.

Все смотрели на Першина, но чей-то взгляд, тяжелый и пронзительный, Настя все время чувствовала на себе и боялась поднять голову. «Кто бы это мог быть? – подумала она. – Неужели кто-нибудь догадался? Как глупо. Опять расходились нервы».

Она с усилием подняла глаза и тотчас отвела их: Гоголь смотрел на нее, усмехаясь. На его виске как будто тяжело билась тонкая склеротическая жилка. Насте показалось, что Гоголь тихо сказал сквозь стиснутые зубы: – «Эх, ты!»

Настя быстро встала, вышла, торопливо оделась внизу и выбежала на улицу.

Валил водянистый снег. На Исаакиевском соборе выступила серая изморозь. Хмурое небо все ниже опускалось на город, на Настю, на Неву.

«Ненаглядная моя, – вспомнила Настя недавнее письмо. – Ненаглядная!»

Настя села на скамейку в сквере около Адмиралтейства и горько заплакала. Снег таял на лице, смешивался со слезами.

Настя вздрогнула от холода и вдруг поняла, что никто ее так не любил, как эта дряхлая, брошенная всеми старушка, там, в скучном Заборье.

«Поздно! Маму я уже не увижу», – сказала она про себя и вспомнила, что за последний год она впервые произнесла это детское милое слово – «мама».

Она вскочила, быстро пошла против снега, хлеставшего в лицо.

«Что ж что, мама? Что? – думала она, ничего не видя. – Мама! Как же это могло так случиться? Ведь никого же у меня в жизни нет. Нет и не будет роднее. Лишь бы успеть, лишь бы она увидела меня, лишь бы простила».

Настя вышла на Невский проспект, к городской станции железных дорог.

Она опоздала. Билетов уже не было.

Настя стояла около кассы, губы у нее дрожали, она не могла говорить, чувствуя, что от первого же сказанного слова она расплачется навзрыд.

Пожилая кассирша в очках выглянула в окошко.

– Что с вами, гражданка? – недовольно спросила она.

– Ничего, – ответила Настя. – У меня мама… Настя повернулась и быстро пошла к выходу.

– Куда вы? – крикнула кассирша. – Сразу надо было сказать. Подождите минутку.

В тот же вечер Настя уехала. Всю дорогу ей казалось, что «Красная стрела» едва тащится, тогда как поезд стремительно мчался сквозь ночные леса, обдавая их паром и оглашая протяжным предостерегающим криком.

…Тихон пришел на почту, пошептался с почтарем Василием, взял у него телеграфный бланк, повертел его и долго, вытирая рукавом усы, что-то писал на бланке корявыми буквами. Потом осторожно сложил бланк, засунул в шапку и поплелся к Катерине Петровне.

Катерина Петровна не вставала уже десятый день. Ничего не болело, но обморочная слабость давила на грудь, на голову, на ноги, и трудно было вздохнуть.

Манюшка шестые сутки не отходила от Катерины Петровны. Ночью она, не раздеваясь, спала на продавленном диване. Иногда Манюшке казалось, что Катерина Петровна уже не дышит. Тогда она начинала испуганно хныкать и звала: живая?

Катерина Петровна шевелила рукой под одеялом, и Манюшка успокаивалась.

В комнатах с самого утра стояла по углам ноябрьская темнота, но было тепло. Манюшка топила печку. Когда веселый огонь освещал бревенчатые стены, Катерина Петровна осторожно вздыхала – от огня комната делалась уютной, обжитой, какой она была давным-давно, еще при Насте. Катерина Петровна закрывала глаза, и из них выкатывалась и скользила по желтому виску, запутывалась в седых волосах одна-единственная слезинка.

Пришел Тихон. Он кашлял, сморкался и, видимо, был взволнован.

– Что, Тиша? – бессильно спросила Катерина Петровна.

– Похолодало, Катерина Петровна! – бодро сказал Тихон и с беспокойством посмотрел на свою шапку. – Снег скоро выпадет. Оно к лучшему. Дорогу морозцем собьет – значит, и ей будет способнее ехать.

– Кому? – Катерина Петровна открыла глаза и сухой рукой начала судорожно гладить одеяло.

– Да кому же другому, как не Настасье Семеновне, – ответил Тихон, криво ухмыляясь, и вытащил из шапки телеграмму. – Кому, как не ей.

Катерина Петровна хотела подняться, но не смогла, снова упала на подушку.

– Вот! – сказал Тихон, осторожно развернул телеграмму и протянул ее Катерине Петровне.

Но Катерина Петровна ее не взяла, а все так же умоляюще смотрела на Тихона.

– Прочти, – сказала Манюшка хрипло. – Бабка уже читать не умеет. У нее слабость в глазах.

Тихон испуганно огляделся, поправил ворот, пригладил рыжие редкие волосы и глухим, неуверенным голосом прочел: «Дожидайтесь, выехала. Остаюсь всегда любящая дочь ваша Настя».

– Не надо, Тиша! – тихо сказала Катерина Петровна. – Не надо, милый. Бог с тобой. Спасибо тебе за доброе слово, за ласку.

Катерина Петровна с трудом отвернулась к стене, потом как будто уснула.

Тихон сидел в холодной прихожей на лавочке, курил, опустив голову, сплевывал и вздыхал, пока не вышла Манюшка и не поманила в комнату Катерины Петровны.

Тихон вошел на цыпочках и всей пятерней отер лицо. Катерина Петровна лежала бледная, маленькая, как будто безмятежно уснувшая.

– Не дождалась, – пробормотал Тихон. – Эх, горе ее горькое, страданье неписаное! А ты смотри, дура, – сказал он сердито Манюшке, – за добро плати добром, не будь пустельгой… Сиди здесь, а я сбегаю в сельсовет, доложу.

Он ушел, а Манюшка сидела на табурете, подобрав колени, тряслась и смотрела не отрываясь на Катерину Петровну.

Хоронили Катерину Петровну на следующий день. Подморозило. Выпал тонкий снежок. День побелел, и небо было сухое, светлое, но серое, будто над головой протянули вымытую, подмерзшую холстину. Дали за рекой стояли сизые. От них тянуло острым и веселым запахом снега, схваченной первым морозом ивовой коры.

На похороны собрались старухи и ребята. Гроб на кладбище несли Тихон, Василий и два брата Малявины – старички, будто заросшие чистой паклей. Манюшка с братом Володькой несла крышку гроба и не мигая смотрела перед собой.

Кладбище было за селом, над рекой. На нем росли высокие, желтые от лишаев вербы.

По дороге встретилась учительница. Она недавно приехала из областного города и никого еще в Заборье не знала.

– Учителька идет, учителька! – зашептали мальчишки.

Учительница была молоденькая, застенчивая, сероглазая, совсем еще девочка. Она увидела похороны и робко остановилась, испуганно посмотрела на маленькую старушку в гробу. На лицо старушки падали и не таяли колкие снежинки. Там, в областном городе, у учительницы осталась мать – вот такая же маленькая, вечно взволнованная заботами о дочери и такая же совершенно седая.

Учительница постояла и медленно пошла вслед за гробом. Старухи оглядывались на нее, шептались, что вот, мол, тихая какая девушка и ей трудно будет первое время с ребятами – уж очень они в Заборье самостоятельные и озорные.

Учительница наконец решилась и спросила одну из старух, бабку Матрену:

– Одинокая, должно быть, была эта старушка?

– И-и, мила-ая, – тотчас запела Матрена, – почитай что совсем одинокая. И такая задушевная была, такая сердечная. Все, бывало, сидит и сидит у себя на диванчике одна, не с кем ей слова сказать. Такая жалость! Есть у нее в Ленинграде дочка, да, видно, высоко залетела. Так вот и померла без людей, без сродственников.

На кладбище гроб поставили около свежей могилы. Старухи кланялись гробу, дотрагивались темными руками до земли. Учительница подошла к гробу, наклонилась и поцеловала Катерину Петровну в высохшую желтую руку. Потом быстро выпрямилась, отвернулась и пошла к разрушенной кирпичной ограде.

За оградой, в легком перепархивающем снегу лежала любимая, чуть печальная, родная земля.

Учительница долго смотрела, слушала, как за ее спиной переговаривались старики, как стучала по крышке гроба земля и далеко по дворам кричали разноголосые петухи – предсказывали ясные дни, легкие морозы, зимнюю тишину.

В Заборье Настя приехала на второй день после похорон. Она застала свежий могильный холм на кладбище – земля на нем смерзлась комками – и холодную темную комнату Катерины Петровны, из которой, казалось, жизнь ушла давным-давно.

В этой комнате Настя проплакала всю ночь, пока за окнами не засинел мутный и тяжелый рассвет.

Уехала Настя из Заборья крадучись, стараясь, чтобы ее никто не увидел и ни о чем не расспрашивал. Ей казалось, что никто, кроме Катерины Петровны, не мог снять с нее непоправимой вины, невыносимой тяжести.

Отредактировано рпвп (2017-03-03 15:47:24)

+1

532

Я не заметил, как она ушла.
Не мог поверить, что не возвратится.
Но стала замирать моя душа
От мысли, что и без меня ей спится.

Копится стали кружки на столе
И в доме стало неуютно сразу.
Я чаще стал прокручивать в уме
Ее, когда-то сказанную, фразу:

«Я знаешь, очень ведь тебя люблю!
И все твои проблемы понимаю,
И всю себя тебе я отдаю.
Взамен же - ничего не получаю.

Я – женщина. Мне хочется тепла,
Улыбок по-весеннему счастливых.
Мне хочется, чтоб я была нужна,
Как воздух, чтоб была необходима.

А ты не замечаешь ничего.
И я не удивлюсь, если однажды
Уйду, и не заметишь ты того,
Что уходить не хочется мне даже».

И сердце переполнило виной,
И я вдруг осознал – она права.
Она была мне самой дорогой,
А я ведь не заметил, как ушла…

Цените тех, кто делит с Вами жизнь.
Умейте слышать, понимать любимых.
Теряя близких, мы теряем смысл
И это иногда непоправимо.

Мария Куткар

0

533

Саша Чёрный

Больному

Есть горячее солнце, наивные дети,
Драгоценная радость мелодий и книг.
Если нет — то ведь были, ведь были на свете
И Бетховен, и Пушкин, и Гейне, и Григ...

Есть незримое творчество в каждом мгновеньи —
В умном слове, в улыбке, в сиянии глаз.
Будь творцом! Созидай золотые мгновенья —
В каждом дне есть раздумье и пряный экстаз...

Бесконечно позорно в припадке печали
Добровольно исчезнуть, как тень на стекле.
Разве Новые Встречи уже отсияли?
Разве только собаки живут на земле?

Если сам я угрюм, как голландская сажа
(Улыбнись, улыбнись на сравненье моё!),
Этот черный румянец — налет от дренажа,
Это Муза меня подняла на копьё.

Подожди! Я сживусь со своим новосельем —
Как весенний скворец запою на копьё!
Оглушу твои уши цыганским весельем!
Дай лишь срок разобраться в проклятом тряпьё.

Оставайся! Так мало здесь чутких и честных...
Оставайся! Лишь в них оправданье земли.
Адресов я не знаю — ищи неизвестных,
Как и ты неподвижно лежащих в пыли.

Если лучшие будут бросаться в пролеты,
Скиснет мир от бескрылых гиен и тупиц!
Полюби безотчетную радость полета...
Разверни свою душу до полных границ.

Будь женой или мужем, сестрой или братом,
Акушеркой, художником, нянькой, врачом,
Отдавай — и, дрожа, не тянись за возвратом:
Все сердца открываются этим ключом.

Есть еще острова одиночества мысли —
Будь умен и не бойся на них отдыхать.
Там обрывы над темной водою нависли —
Можешь думать... и камешки в воду бросать...

А вопросы... Вопросы не знают ответа —
Налетят, разожгут и умчатся, как корь.
Соломон нам оставил два мудрых совета:
Убегай от тоски и с глупцами не спорь.

0

534

Говорят, что гениальность писателей, композиторов и художников проявляется в том. что их произведения никогда не стареют и всегда актуальны для любого поколения... что ты прочёл их в 19 веке, что в 20 веке, что в 21 веке... Вот и "Телеграмма" Паустовского из этой же серии... Да  нашем веке есть интернет, вотсап, вайбер, скайп, роуминг... ты можешь быть на связи постоянно... но на самом деле ты далеко... и стареющий человек все равно чувствует себя одиноким... видимо, гораздо важнее для нас физически быть рядом каждый день и каждый час... вовлекать их в суету постоянных дел, воспитание внуков и только тогда они будут счастливы... как этот рассказ актуален для меня... также, наверное, он актуален и для других...
Спасибо, Вера Павловна, за публикацию этого рассказа. http://cml.0pk.ru/uploads/000f/82/e7/112-2.gif

0

535

Сегодня, 5 марта, День Памяти АННЫ АНДРЕЕВНЫ АХМАТОВОЙ

Она не любила, когда ее называли поэтессой, и настаивала на том, что она — поэт. Потому что поэт — это призвание, состояние души, которое не зависит от пола. И ей, как истинному поэту, пришлось пережить многое: гонения, страшные годы репрессий, войну... Но эта хрупкая женщина всегда оставалась лиричной, мудрой, воспевающей вечные ценности любви и красоты. Наверное, именно это помогло Ахматовой в самые тяжелые моменты сохранить внутреннюю силу и оставить яркий след в истории литературы и культуры.

Опять поминальный приблизился час.
Я вижу, я слышу, я чувствую вас:
И ту, что едва до окна довели,
И ту, что родимой не топчет земли,
И ту, что красивой тряхнув головой,
Сказала: "Сюда прихожу, как домой".
Хотелось бы всех поименно назвать,
Да отняли список, и негде узнать.
Для них соткала я широкий покров
Из бедных, у них же подслушанных слов.
О них вспоминаю всегда и везде,
О них не забуду и в новой беде,
И если зажмут мой измученный рот,
Которым кричит стомильонный народ,
Пусть так же оне поминают меня
В канун моего погребального дня.
А если когда-нибудь в этой стране
Воздвигнуть задумают памятник мне,
Согласье на это даю торжество,
Но только с условьем - не ставить его
Ни около моря, где я родилась
(Последняя с морем разорвана связь),
Ни в царском саду у заветного пня,
Где тень безутешная ищет меня,
А здесь, где стояла я триста часов
И где для меня не открыли засов.
Затем, что и в смерти блаженной боюсь
Забыть громыхание черных марусь,
Забыть, как постылая хлопала дверь
И выла старуха, как раненый зверь.
И пусть с неподвижных и бронзовых век
Как слезы струится подтаявший снег,
И голубь тюремный пусть гулит вдали,
И тихо идут по Неве корабли.

Март 1940
Фонтанный Дом

0

536

С праздником, женщины!

Мороз уж не тот, стал заметно поменьше
А солнечный свет набирает азарта...
И признак весны, лучший праздник для женщин,
Восьмёркой сверкнет в календарике марта.

Ещё воробьи не купаются в луже,
Дорожный асфальт уже виден из плешин...
Весь мир пробудился, устав после стужи.
Мужчины спешат, чтоб поздравить всех женщин.

Несут Вам гвоздики, тюльпаны, мимозы...
Ведь в марте восьмёрка – козырная карта!
Для Вас созревают колючие розы!!!
С таким вне земным, чудным запахом марта .

Вы милые, нежные, наши созданья!
Все разные очень, капризны как дети...
Хочу я сказать: "Со времён мирозданья,
Вы то, что нам надо, на всём белом свете!!!"

Всегда ощущается Ваша забота...
Вы дождик в пустыне, и водка в стакане...
Вы наша мечта, и вы наша работа...
И шторм небольшой, в мировом океане.

Вы метеоцентр "погоды в квартире"...
Порой ускоритель, и даже реактор!
И нет ничего нам ценней в этом мире!
Вы так нам нужны, как колхознику трактор!!!

Мечта внеземная... Вы наша комета...
Вы воздух пьянящий, летящий с оконца!
Вы словно ласкающий, яркий луч света,
Несущий тепло от далёкого солнца!!!

От мыслей далёких, порою не праздных.
Букеты несут Вам со всех уголков..
Поздравлю всех женщин, хороших и разных...!!!
Рискну уж... От имени всех мужиков! (С) http://cml.0pk.ru/uploads/000f/82/e7/112-4.gif

0

537

Давайте выпьем за прекрасных дам!
За наших милых и чудесных женщин.
Чтоб в этой жизни было меньше драм,
А комплиментов и цветов - не меньше!

Пришла весна. Забудем о зиме...
Мне стало неожиданно понятно -
Зачем живут мужчины на земле?
Затем, чтоб было женщинам приятно!

Петр Давыдов

0

538

Matador leo написал(а):

Пришла весна. Забудем о зиме...
Мне стало неожиданно понятно -
Зачем живут мужчины на земле?
Затем, чтоб было женщинам приятно!

http://cml.0pk.ru/uploads/000f/82/e7/115-4.gif

0

539

Не обижайте тех, кто в вас души не чает,
Кто вам готов любые выходки простить,
Кто вас молитвами всё время обнимает
И продолжает с каждым днём сильней любить…

Не относитесь к ним придирчиво и строго.
Не плюйте в тот колодец, где придётся пить.
На свете преданных друзей не так уж много…
Пока живут они… — старайтесь их ценить…(с)

0

540

Есть женщины вёсны, есть женщины вёсла,
Есть женщины до, а есть женщины после.
Есть женщины рядом, есть женщины мимо,
А есть как тайфуны – неуловимы.
Волшебницы есть, есть безумные ведьмы,
А есть и такие, что только реветь бы…
Чего ты ревешь? Все нормально, не так ли?
Оставь. Бесполезно. Есть женщины капли…
Есть женщины – проза, есть – стихотворения,
Есть женщины – розы, есть чудо-коренья,
Лечебные травы, приправы, отравы,
Есть феи греха и святые шалавы…
Есть женщины судьи, есть женщины судьбы,
Есть те, что мечтают – куда им свернуть бы?
Туда, где заоблачно, гулко, воздушно?!
А с кем? Да хоть с мужем любимой подружки…
Есть женщины вилы, есть женщины грабли,
Есть вина, есть виски, шампанское, граппа...
С одними - пьянее, с другими трезвее,
С одними – правее, с другими левее…
Есть женщины мамки, есть женщины самки,
А есть и такие, что сразу же в дамки!
Есть музы, иконы, картины и фрески,
И клуши в лосинах, что ждут смс-ки…
Есть женщины глазки, есть губки, есть бровки,
Есть леди в горошек как божьи коровки.
Есть девы в платочках, есть дивы в чулочках,
Есть девочки полдни, есть девушки ночки…

Трясу твою душу как спелую грушу,
- Послушай меня, наконец, ну послушай…
Ты знаешь меня – так скажи, я какая?
Земная? Небесная? Или морская?
Ручной попугай или хищная птица?
Охотница, дичь или рыба-блудница?
Подруга, попутчица, сторож, прохожий?
Прислуга? Разлучница? Все-таки - кто же?

Есть женщины остров, есть женщины остро
Есть женщины Оскар, есть женщины просто…
А я для тебя – наказанье, награда?
Моченое яблоко? Гроздь винограда?

…Ты долго молчал. Непростительно долго.
Я вся извелась, сидя как на иголках.
Ну как объяснить, намекнуть, что вообще-то
Мне важен вопрос – мне не нужно ответа…
Вздохнул. Закурил, прикрываясь от ветра.
Я взглядом шепнула: «Не нужно ответа!»
Ты выдохнул дым. Затянулся вальяжно.
Сказал: «Ты моя… Остальное не важно…»

Скачко Елена

0


Вы здесь » ХМЛ-Стоп, CML-Stop » Наши хобби » ДЛЯ ДУШИ...


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC